Тихий ужин с Богом в сумерках поста
Преждеосвященная литургия – это не праздник. Это лекарство для тех, у кого закончились силы на середине дистанции.
На третьей седмице Святой Четыредесятницы мы уже сбиваемся со счета постных дней. Мы отработали день, проглотили что-то постное и невразумительное на обед, ответили на сто двадцать сообщений, из которых сто девятнадцать не стоили нашего внимания.
Наконец, мы устали. Кажется, что пост давит на плечи, как мокрое пальто, и мы уже не помним, зачем все это начинали.
В этот момент Церковь говорит нам: приди на богослужение. Не на праздничное, не на торжественное. Просто приди на будничную Литургию.
Неполная литургия
Строго говоря, то, что мы привычно называем Литургией Преждеосвященных Даров, – вообще не Литургия в привычном ее понимании. Здесь нет Бескровной Жертвы, нет евхаристического канона, нет момента, когда хлеб и вино становятся Телом и Кровью Христовыми. Все это уже случилось – в воскресенье, на полной Литургии, когда Церковь праздновала свою еженедельную Пасху. А сейчас – середина рабочей недели, и мы приходим в храм не праздновать, а получить то, что было для нас приготовлено заранее.
Вечерня, к которой присоединили причащение, – вот краткое содержание этой службы.
Дары, освященные в воскресенье, хранятся на Престоле и ждут нас – измотанных, голодных, потерявших вкус к жизни. Церковь знала, что мы сломаемся на середине поста. Она не питала иллюзий насчет нашей стойкости. И поэтому она оставила нам этот «сухой паек» – не в наказание, а по милосердию к нашей немощи.
Светлая печаль постника
Мы привыкли к воскресной Литургии как к чему-то светлому и победному – мини-Пасхе, еженедельному торжеству, где хор поет Херувимскую и на душе теплеет. И нам трудно понять, почему в будние постовые дни Церковь отказала нам в этом торжестве.
Ответ проще, чем кажется. Полная Литургия – это всегда пир. А пир несовместим с покаянным плачем. Нельзя одновременно рыдать о грехах и праздновать победу над смертью – что-то одно окажется неправдой. Еще Трулльский собор в VII веке определил: в будние дни Великого поста пусть совершается только Преждеосвященная.
Это не запрет на радость, а честное признание того, что наша радость сейчас – другого рода: тихая, сокровенная и покаянная.
Протопресвитер Александр Шмеман называл это состояние «светлой печалью». Мы скорбим – но скорбь эта не безнадежна. Мы голодны – но голод направлен к Тому, Кто уже ждет нас на Престоле. Преждеосвященная и родилась из этого парадокса: Церковь не зовет на пир, но и не оставляет нас без пищи. Она кормит тех, кто истощился, – Дарами, сохраненными, как лекарство, которое достают из кареты скорой помощи, когда человек уже не может сам пойти в аптеку.
Что происходит в темноте?
Храм во время Преждеосвященной литургии погружен в полумрак. Священники одеты в темное облачение. Читаются Книги Бытия и Притч – ветхозаветные тексты, переносящие нас в эпоху до пришествия Христа. Мы сидим в сумерках вместе с Адамом и Ноем, ощущая себя человечеством, которое еще не спасено, но уже знает, что Избавитель где-то рядом.
Из алтаря выходит священник с зажженной свечой, со словами: «Свет Христов просвещает всех!» – и мы опускаемся на колени. Одна свеча в темном храме. Когда-то это был просто практический жест – внесение светильника, потому что за окнами темнело. Но жест стал символом, от которого перехватывает дыхание: даже в самой густой тьме поста – и нашей обычной бытовой тоски – есть этот луч. Он не заливает все ярким светом, как на Пасху. Он горит тихо и упрямо, и его достаточно, чтобы мы увидели дорогу к Богу.
Потом поют 140-й псалом: «Да исправится молитва моя, яко кадило пред Тобою, воздеяние руку моею – жертва вечерняя». Эти слова – сердцевина всей службы. Мы стоим на коленях и повторяем их, как человек, у которого не осталось собственных слов.
Когда нам нечего больше сказать Богу, псалом говорит за нас.
А на Великом входе происходит нечто, от чего по спине проходит холодок. Вместо Херувимской поют «Ныне Силы Небесныя с нами невидимо служат». Несут не просто хлеб и вино – несут уже Самого Христа, Тело Его, освященное в воскресенье. Молящиеся падают ниц. В тишине слышен звон колокольчика – как сигнал: не поднимай головы, мимо тебя проходит Бог.
Вечернее Таинство и перемены в душе
Когда-то эта служба совершалась вечером – так, как задумано. Христиане работали весь день, не ев ни крошки с полуночи, и только на закате среды или пятницы приходили в храм за причастием. Весь день был одним долгим ожиданием встречи, и усталость становилась не помехой, а частью пути к соединению со Христом в Таинстве.
Сегодня большинство храмов служат Преждеосвященную утром, ради удобства, и мы многое от этого теряем. Но те приходы, которые возвращаются к вечерней практике, знают: когда ты причащаешься после рабочего дня, после голодовки и гудящих от усталости ног, – это совсем другое переживание. Причащение воспринимается как теплая еда на темной кухне после двенадцатичасовой смены.
После часа коленопреклонения в темном храме, после глотка из Чаши, после тихого «Свет Христов просвещает всех» нам вдруг становится легче. Как будто Кто-то переложил часть груза на Свои плечи и молча пошел рядом.
Преждеосвященная не дает нам ощущения праздника, но она дает нечто более важное: право на усталость. Право прийти к Богу не с трубами и литаврами, а с пустыми руками и тяжелой головой. Право признать, что мы не справляемся, и получить помощь: в полумраке, из рук священника, который и сам, наверное, устал не меньше нашего.
Это дает силы жить дальше. До следующей среды, до следующей пятницы. Наконец, до Пасхи, до которой еще далеко, но уже не так невозможно далеко, как казалось сегодня утром. Ведь Христос уже в нас, в нашем теле и в нашей крови.
