Дорога, которая никуда не ведет: почему фильм «Покаяние» – это диагноз нам
Пересматриваем фильм «Покаяние» как инструкцию по очистке памяти и понимаем, зачем нужна живая вера.
История последних десятилетий кажется бесконечным движением по сухой пыльной дороге. Мы боимся обернуться, потому что там, в рыхлой земле прошлого, оставлен труп, который мы так и не решились отпеть. Мы присыпали его землей в надежде, что время выступит лучшим могильщиком.
В эти дни мы вспоминаем святую равноапостольную Нину. Просветительница Грузии пришла в Иверию не с мечом, а с крестом из виноградной лозы, переплетенным ее собственными волосами. Это символ жизни, которая прорастает сквозь страдание, символ органической, живой веры.
Существует и другая реальность – та, что запечатлел Тенгиз Абуладзе в своем «Покаянии».
Там вместо виноградной лозы – колючая проволока, а вместо креста – монументальный склеп диктатора. Это конфликт двух путей, двух способов существования в истории. Сегодня мы, кажется, снова оказались на такой развилке.
О чем фильм
Умирает важный человек – мэр города, «отец нации», всеми уважаемый Варлам Аравидзе. Его хоронят с помпой, с речами, в дорогом гробу. Родные плачут, город делает вид, что скорбит.
А на следующее утро труп Варлама находят во дворе его сына.
Мертвец стоит, прислонившись к дереву, и как будто улыбается. Его зарывают снова. Еще глубже. Под бетон. Ставят охрану. Бесполезно. Каждое утро он возвращается к живым. Он не хочет лежать в земле. Или, точнее, земля не хочет его принимать.
Вскоре ловят «преступницу» – женщину по имени Кетеван Баратели. Когда-то Варлам сгноил ее отца-художника в лагерях. Ее судят. И на суде она говорит: «Я буду выкапывать его столько раз, сколько потребуется. Пока вы не признаете, кого вы похоронили с почестями». Дальше мы видим историю ее жизни – историю, как этот «добрый» мэр Варлам уничтожил ее семью.
Лицо, собранное из осколков тьмы
Мы совершим ошибку, если попытаемся угадать в Варламе Аравидзе тирана из учебников. Абуладзе в своих интервью подчеркивал: это не портрет, это дистиллят. У него усы Гитлера, пенсне Берии и черная рубашка Муссолини. Это универсальный суррогат власти, который не имеет национальности, но всегда имеет одну и ту же цель – выжечь внутреннюю свободу человека.
Варлам – это антихристианский проект, попытка построить рай, предварительно превратив землю в морг.
Иногда кажется, что мы все до сих пор сидим в сыром гулком подвале и ждем, пока Варлам допоет свою оперную арию. Его сильный голос заполняет все пространство, перекрывая глухие удары и хрип тех, кого в эту самую минуту пытают за стеной.
Это страшный вид кощунства – когда высокую культуру, искусство и эстетику используют, чтобы заглушить звуки истязаний. Система Варлама не просто убивает, она поет над трупом, и этот голос до сих пор резонирует во многих высоких кабинетах и в наших душах.
Сладкий вкус святотатства и немая рыба
В фильме есть сцена, от которой подступает тошнота, хотя в ней нет ни капли крови. Герои едят торт. Огромный праздничный торт в виде храма. Мы видим, как нож уверенно разрезает бисквитные купола, как ложки вонзаются в кремовые стены, как люди с улыбками поглощают сахарные алтари. Это вкус ванильного святотатства.
Это точная метафора коллективного потребления веры.
Мы превратили Церковь в элемент декора, в украшение для корпоративного праздника или государственного банкета. Мы «пожираем» святыню, не давая ей изменить нас, не позволяя ей обжечь нашу совесть. Нам нужен Бог, который приятен на вкус и не требует покаяния.
Мы съели свой храм, превратили его в калории для поддержания собственного эго, а потом удивляемся, почему внутри нас – только пустота и тяжесть.
Рядом с этим «сладким храмом» в фильме постоянно появляется рыба. Древний символ христианства здесь всегда выглядит одинаково: немая, мертвая, разделанная рыба на блюде среди хрусталя и серебра. Тираны едят ее с холодным аппетитом.
Мы часто спрашиваем: почему Бог молчит, когда в мире творится безумие? Эти кадры говорят: это мы сделали Его «немым украшением». Бог в нашей реальности присутствует именно так – как мертвый символ, который не может возвысить голос, потому что мы сами лишили Его права голоса в наших сердцах.
Почему Бог вызывает прошлое
Главная героиня, Кетеван Баратели, трижды выкапывает труп Варлама. Она совершает акт «духовной эксгумации», не давая земле скрыть то, что должно быть названо злом. Нам часто говорят, что нужно «оставить мертвых в покое», что время все вылечит, что не стоит ворошить прошлое. Писание говорит об обратном: «Что было, то и теперь есть, и что будет, то уже было; и Бог вызовет прошедшее» (Еккл. 3:15).
Эта библейская истина – центральный нерв фильма. Бог вызывает прошедшее не для того, чтобы покарать, а для того, чтобы восстановить правду.
Преступление против человека не исчезает, не рассасывается в почве. Оно копится там, отравляя подземные воды, из которых пьют наши дети.
Выкапывание Варлама – это не месть, это гигиена. Это отказ признавать монументальную ложь святыней. Мы не сможем сделать ни одного честного шага вперед, пока труп тирана считается почетным жителем нашей памяти. Ведь покаяние – это тяжелый, грязный труд по очистке территории от идолов, которых мы сами же и воздвигли.
Наследственная болезнь: когда внуки платят по счетам
Самый сокрушительный удар фильм наносит ближе к финалу. Внук Варлама, Торнике, узнав правду о том, кем был его дед, стреляет в себя. Этот выстрел – приговор всей системе «тайного зла». Грех оказывается наследственной болезнью. Если отцы ели кислый виноград, у детей неизбежно будет оскомина.
Торнике не смог вынести груза греха, который семья пыталась передать ему под видом «величия рода». Когда маска падает и вместо героя внук видит мародера, мир рассыпается.
Мы часто пытаемся завещать своим детям наши нераскаянные ошибки, прикрывая их словами о «сложном времени» или «необходимости». Мы заставляем их нести наши гробы, надеясь, что они не заглянут внутрь. Но правда всегда вырывается наружу, и она убивает тех, кто к ней не готов. Стоит признать, что без покаяния отцов дети обречены на духовное бесплодие или катастрофу.
Зачем нужна дорога?
В самом финале, ставшем легендарным, в окно к Кетеван стучит старушка. Она ищет путь.
– Скажите, эта дорога ведет к храму? – спрашивает она.
– Это улица Варлама. Она не ведет к храму.
– Тогда зачем она нужна? К чему дорога, если она не ведет к храму?
Мы можем строить восьмиполосные магистрали, возводить небоскребы и внедрять искусственный интеллект, но если в конце этого пути не стоит Бог, мы просто кружим по периметру тюремного двора.
Дорога, названная именем тирана, – это всегда тупик. Она приведет нас обратно в подвал, где Варлам поет свою бесконечную арию под крики истязуемых.
Покаяние – это не про слезы. Это смена маршрута, решение сойти с «улицы Варлама» на узкую, каменистую тропу, ведущую вверх. Это тяжело, страшно. Это требует признания, что мы десятилетиями шли не туда. Не боимся ли мы выкопать Варлама именно потому, что боимся увидеть в его чертах свое собственное отражение?
Мы стоим на перекрестке. С одной стороны – привычный уют нераскаянного прошлого, где все объяснено и оправдано «высшими интересами». С другой – режущая глаза правда, требующая вынести идолов на свет. Святая Нина принесла живую лозу, чтобы мы приносили плод любви. Варлам строил бетонные мешки, чтобы мы жили в страхе. Чей путь выберем мы сегодня?
Дорога к Богу начинается не с золочения куполов. Она начинается с первого шага прочь от могилы диктатора, которую мы слишком долго, по привычке или от трусости, называли алтарем.
