Монофелитство – ересь, которой хотелось мира
В VII веке Византия была на грани краха. Часть иерархии готова принять удобную формулу ради спасения границ. Один старец отказывается – и платит за это языком и рукой.
Каждый, кто хоть раз сидел на собрании, где начальство откровенно лжет, а коллеги старательно молчат, – знает это чувство. Слышишь неправду, ловишь чей-то предупреждающий взгляд: ты же не будешь сейчас лезть. И тогда ты молчишь. А потом подбираешь оправдание: подумаешь, мелочь, не стоит конфликта. Так начинается самая древняя ловушка на свете.
Замазанная трещина
В несущей стене дома идет трещина. Не сквозная пока, но глубокая. Хороший прораб скажет: надо ломать и переделывать каркас, работа долгая и дорогая. Плохой возьмет шпаклевку и аккуратно затрет линию. Сверху положен свежий слой краски. Стена выглядит идеально. Пока не пойдет первая серьезная нагрузка. Именно подобие такой работы едва не уничтожило Церковь в VII веке.
Византия в это время буквально трещала по швам. Арабские войска забирали огромные куски империи – сначала Сирию вместе с Палестиной, на очереди стоял Египет. На отколовшихся восточных территориях жили миллионы людей, которые еще со времен Халкидонского собора не признавали соборных решений. Их называли монофизитами. Они исповедовали в Христе одну природу, а не две, и идти в имперскую армию защищать «чужую веру» не желали. Императору срочно требовалось их вернуть.
Так в Константинополе родилась дипломатичная формула. Ее предложил патриарх Сергий, человек сведущий и осторожный. Он рассуждал так: давайте оставим спор о двух природах в стороне. Природ две, мы это признаем. Но воля у Христа была одна, Божественная. Это устроит и сторонников Халкидона, и тех, кто откололся. Идею первоиерарха поддержал и византийский император Ираклий.
История, конечно, была сложнее, чем простая сделка. Сергий искал не циничного обмана, а богословски приемлемого моста между враждебными лагерями. Беда в том, что мост этот был построен на песке.
Гефсимания без фальши
Звучит все это как богословская тонкость, на которой не стоит ломать копья.
На самом деле никакая это не тонкость. Воля (по-гречески «фелима») означает не просто «хочется» или «не хочется». Это источник любого выбора. Если у Христа была только Божественная воля, значит, человеческой воли в Нем не было. А если ее не было – та самая ночь в Гефсиманском саду, страшная и кровавая, когда Он молился: «Отче! о, если бы Ты благоволил пронести чашу сию мимо Меня! Впрочем не Моя воля, но Твоя да будет» (Лк. 22:42), – становится непонятно чем.
И самое страшное – дальше. Если Христос не принял на Себя человеческую волю, ту самую упрямую и мечущуюся, которая бьется в каждом из нас, – значит, Он ее и не исцелил. Спасение оказывается недоступным именно там, где мы больше всего больны: в способности выбирать между добром и злом.
Снаружи все выглядит красиво: «давайте просто согласимся ради мира». Внутри – Бог становится далеким наблюдателем, а человек остается со своими демонами один на один.
Шпаклевка легла ровно. Дом стоит. До первого удара, правда.
Эдикт молчания
Когда даже после «компромисса» спор не утих, император Констант II в 648 году издал документ, известный как «Типос» – «Образец веры». Хитрость состояла в том, что он не объявлял ересь догматом. Он просто запретил эту тему обсуждать. Тексты с упоминанием воль приказано было снять с врат собора Святой Софии. Кто продолжит спорить, лишится имущества и сана, а то и будет публично выпорот.
Государство официально заявило: Истина – это деталь, не достойная вашего внимания. Замолчите ради общественного блага.
И самое страшное в этой истории даже не император. Не богословы, придумавшие формулу. А поведение обычного, рядового духовенства. Значительная часть иерархии и десятки тысяч священников от Рима до Антиохии не были фанатиками удобной формулы. Они получили сверху бумагу: «Ради мира и единства больше не проповедовать на эту тему», – и положили ее в папку. У них были семьи и долги по приходу, надо было кормить детей. Эпоху определяет не столько злодей наверху, сколько теплохладное большинство, согласное на «разумный компромисс».
Цена отрезанного языка
Папу Римского Мартина имперский спецназ выволок из Латеранского дворца прямо на носилках – он был тяжело болен. Привезли в Константинополь и в цепях провели по улицам столицы, прилюдно сорвав одежды. Затем сослали в Херсонес – нынешний Севастополь. Там бывший Папа умирал от голода и писал в своих последних письмах: «Удивлялся я и все еще удивляюсь неразумию и жестокосердию всех тех, которые некогда принадлежали мне… они совершенно оставили меня и не хотят даже знать, существую ли я на свете». Паства предпочла «мирный вариант» компромисса и забыла своего Предстоятеля.
И был старец Максим Исповедник. Когда его привели на допрос в 655 году, давили не богословием, а простой арифметикой. «Из-за твоих споров пали Сирия и Египет. Иерархи Вселенской Церкви приняли мирное соглашение. Ты один против всех». Логика безупречная: так и устроено в любом обществе. Большинство голосов есть большинство голосов.
1.jpeg)
Преподобный Максим ответил: «Я не хочу быть еретиком. А что до запрещения императора, то я имею заповедь Божию: «Кто постыдится Меня перед людьми, того постыжусь и Я перед Отцом Моим Небесным».
И добавил то, что должно быть высечено в граните каждой христианской души: даже если вся вселенная начнет причащаться с еретиками, он один не причастится.
Его не переубедили. Тогда власть, прикрывавшаяся словами о мире и любви, перешла к иному способу убеждения. Старцу отрезали язык, чтобы он не мог больше проповедовать. Отрубили правую руку, чтобы не мог писать. Сослали на Кавказ, в нынешнюю Грузию, в местечко Цагери. Там преподобный Максим и скончался.
И вот что заставляет задуматься во всей этой истории. Политический расчет в итоге не оправдался. Удобная формула не вернула империи отколовшихся провинций, и арабские завоевания шли своим ходом. Богословский компромисс обещал слишком много и не дал ничего из обещанного.
А примерно через двадцать лет после смерти искалеченного и почти забытого старца в Константинополе собрался Шестой Вселенский собор. И на нем империя – та самая, что вырывала ему язык, – официально признала: его исповедание было верным, а тех, кто подписал удобную бумагу, надлежит осудить.
Один человек, не отказавшийся от Истины, оказался прочнее всей государственной машины.
Ересь о «единой воле» давно не звучит в богословских формулах. Но ее главный принцип жив и работает каждый день: «Промолчи. Не лезь, тут же все свои – нам с ними еще жить». Каждый раз, когда мы слушаем очевидную ложь и киваем, – мы выбираем «Типос». Каждый раз, когда нам страшно сказать правду в глаза человеку и мы выбираем дипломатичную формулу вместо честного слова, – мы выбираем сторону тех, кто положил бумагу в папку.
Подлинный мир рождается не из затертой трещины. Он рождается там, где трещину видят, называют по имени и выправляют – даже когда это дорого и долго.
