Бог на койке №2: Последний разговор с Нектарием Эгинским
Митрополит умирает в палате для нищих. Директор больницы не верит, что этот старик в грязной рясе – епископ. Что остается от человека, когда болезнь срывает все маски?
Запах карболки. Металлические судна в углу. Скрип пружин на соседней койке. Ноябрь 1920 года, больница «Аретеион» в Афинах. Палата для неизлечимых бедняков.
Я дежурю в палате. Вокруг - множество парализованных. Врачи не обещают ничего. Говорят: «Привыкайте». К чему привыкать? К тому, что ты – овощ? К тому, что даже до туалета не дойдешь сам?
Вчера вечером привезли нового. Маленький старичок в грубой шерстяной рясе. Монахиня Евфимия что-то долго объясняла директору в коридоре. Я слышал обрывки разговора:
– У него нет денег.
– Он монах?
– Он епископ.
Директор рассмеялся. Не поверил. В таком виде епископы не ходят.
Его положили на койку напротив. Койка номер два.
Первая ночь
Он не стонет. Это странно. Я вижу, как его тело корчится от боли – острый простатит, рак, что-то там с мочевым пузырем, я не понял толком. Врачи переговаривались утром. Сказали: «Недолго осталось».
Но он молчит. Только сжимает зубы. Губы шевелятся. Молится, наверное.
Ночью я не выдерживаю.
– Владыка, – шепчу я. – Вам больно?
Он открывает глаза. Темные, глубокие. Усталые.
– Больно, – говорит он тихо. – Но это ничего.
– Как это «ничего»? – я почти злюсь. – Вы же епископ. Почему вы здесь? Почему вас не положили в нормальную палату? Почему вы один, без помощи?
Он молчит. Потом улыбается. Странная улыбка – не грустная, не горькая. Просто спокойная.
– Бог близко не тогда, когда мы летаем, – говорит он. – А когда мы разбиты.
Я не понимаю всего. Но спорить не хочется.
Второй день. Разговор о справедливости
Утром санитар приносит завтрак. Жидкая каша. Хлеб. Чай без сахара.
Старик почти не ест. Только пьет воду. Губы потрескались. Кожа на руках – как пергамент на костях.
Я смотрю на него и думаю: где справедливость? Он служил Богу всю жизнь. Построил монастырь. Учил монахинь. Помогал беднякам. А теперь умирает здесь, в этой вонючей палате, как бродяга.
– Владыка, – говорю я снова. – Разве это справедливо? Вы всю жизнь отдали Богу. А Он... вот так?
Он смотрит на меня долго. Потом говорит:
– Золото очищается только в огне. Если Бог хочет сделать из меня золото, Он должен меня расплавить. Болезнь – это огонь. Она сжигает все лишнее. Остается только то, что настоящее.
– Но это же больно! – я почти кричу. – Зачем нужна эта боль?
– Чтобы я не забыл, кто я, – говорит он тихо. – Без боли я мог бы подумать, что я великий. Что я епископ, митрополит, учитель. Боль показывает правду: я просто старик, который не может сам дойти до туалета.
Я молчу, ведь он прав.
Третий день. О врагах
Ночью его состояние ухудшается. Приходит медсестра. Делает укол. Морфий, наверное. Он не сопротивляется. Только шепчет что-то.
Утром я спрашиваю:
– Вы молились?
– Да, – говорит он.
– За себя?
– Нет. За тех, кто меня предал.
Я не понимаю, возмущаюсь.
– И у Вас хватает решимости молиться за них? – я не верю своим ушам.
– Да, – говорит он просто. – Потому что они не знали, что делают. Они боялись. Страх делает людей жестокими. Я не могу их ненавидеть. Ненависть – это яд. Она убивает того, кто ее носит.
Я смотрю на него и думаю: как? Как можно не ненавидеть тех, кто разрушил твою жизнь?
Он словно читает мои мысли.
– Если я буду ненавидеть их, я стану таким же, как они. Страх и ненависть – это одно и то же. Они убивают душу. Прощение – это единственное, что дает свободу. Не им. Мне.
Четвертый день. Тишина
Он почти не говорит. Лежит тихо. Дышит тяжело. Губы шевелятся, шепча молитву.
Санитары переговариваются в коридоре: «Сегодня-завтра».
Вечером монахиня Евфимия приходит снова. Сидит рядом с ним. Плачет тихо. Он гладит ее руку.
– Не плачь, – шепчет он. – Я иду домой.
Она кивает. Но слезы не останавливаются.
Я смотрю на них и думаю: чего мы боимся? Смерти? Или того, что мы так и не успели стать настоящими?
Пятая ночь. 8 ноября
Ночь. Тишина. Только тяжелое дыхание старика.
Он вдруг открывает глаза. Смотрит куда-то вверх. Улыбается.
– Вижу, – шепчет он.
– Что вы видите? – спрашиваю я.
Он не отвечает. Просто закрывает глаза. И больше не открывает.
Дыхание останавливается. Тишина.
Монахиня вскакивает. Зовет медсестру. Они подходят к койке. Констатируют смерть.
И вдруг – запах. Не карболка. Не гной. Не больница.
Запах, которого я никогда раньше не чувствовал. Сладкий, но не приторный. Свежий, но не цветочный. Неземной.
Он заполняет всю палату. Перебивает вонь мочи и лекарств. Я дышу этим запахом и понимаю: я чувствую что-то, чего не должен чувствовать здесь. Не в этом месте. Не в этой боли.
Монахиня и медсестра начинают переодевать его тело. Снимают с него нижнюю рубашку. Грубую, шерстяную, пропитанную потом болезни. Бросают ее на койку, где лежит парализованный нищий – просто так, чтобы освободить руки.
Рубашка касается его ног.
Чудо
Вдруг бессильный начинает двигать пальцами. Сгибать колени. Встает.
Медсестра оборачивается. Роняет простыню. Кричит. Монахиня смотрит на меня. Крестится.
Он стоит на своих ногах. Держится за спинку кровати, потому что непривычно. Но он стоит.
И я понимаю: владыка Нектарий умер, но он не ушел навсегда. Он оставил здесь что-то. Не рубашку. Не вещь. Он оставил Свет.
Тело усопшего архиерея унесли. Похоронили на Эгине, в монастыре, который он построил. Монахиня Евфимия забрала ту рубашку. Позже я узнал, что ею исцелились еще десятки людей.
Прошло больше ста лет. Святитель Нектарий Эгинский канонизирован. Его мощи мироточат. Его иконы – в храмах по всему миру.
Но я помню его не на иконе. Я помню его на больничной койке. Маленького, изможденного, с потрескавшимися губами. Епископа, которого никто не узнал. Митрополита, который умер в нищете.
И я понимаю: достоинство – это не то, как ты выглядишь. Не то, можешь ли ты сам дойти до туалета. Не то, сколько у тебя титулов и наград.
Достоинство – это Свет Божий, который ты несешь внутри умирающего тела.
Болезнь раздевает человека. Срывает с него чины, статус, красоту. Остается только то, что есть на самом деле. У святителя Нектария остался только Свет. Рак убил его тело. Но не смог уничтожить дух.
До сих пор я вспоминаю ту койку номер два. Сам Бог был там вместе со Своим угодником. В палате для нищих.
