Свет Воскресения на дне погибающего мира
Самый ликующий образ Воскресения Христова византийцы написали не в золотой век, а в умирающей империи – на стене усыпальницы.
Христос перехватывает запястье Адама – там, где щупают пульс у потерявшего сознание, – и тащит обмякшее тело вверх, из каменного гроба. Ева схвачена так же, и кисть ее висит безвольно, словно у ребенка, которого выносят из горящего дома, не дожидаясь, пока он проснется. Тут спасают тех, кто даже не может понять, что их спасают.
Мы стоим перед фреской «Сошествие во ад» в монастыре Хора на окраине Константинополя. Узкий боковой придел, парекклесион, расписан между 1315 и 1321 годами. Свод его невелик, и потому фигуре Воскресшего, рванувшейся из синей мандорлы, кажется тесно в этом пространстве,
А пространство это – усыпальница. Придел строили как погребальную часовню. Под самой ликующей сценой победы над смертью во всем византийском искусстве готовили ниши для гробов. И первая из них предназначалась для человека, который все это задумал и оплатил.
Город в осаде
Чтобы понять, чего стоила художникам эта пасхальная радость, надо оглянуться на историю древней империи. Византия в эти годы доживала свой век. Малая Азия потеряла свою прежнюю мощь – турки подступали к проливу, и от азиатских владений оставалась лишь узкая прибрежная полоса напротив столицы. Казна опустела настолько, что золотой иперпир обесценился и перестал быть твердой монетой средиземноморской торговли.
Фракию разоряли вчерашние наемники: Каталанская дружина, нанятая императором против турок, после убийства своего вождя превратилась в банду, которая жгла и грабила те самые земли, которые ее призывали защищать. Историк Никифор Григора оставил свидетельства этого оскудения – картину государства, у которого отняли будущее, а оно еще даже не успело это осознать.
Империя сжималась до размеров Константинополя, Фессалоник и горстки разрозненных островков, и всякий грамотный человек видел: это конец. И вот в этом городе, на этих сквозняках истории, Церковь пишет пишет самый громкий и пронзительный гимн жизни, какой только знала.
Заказчик, потерявший все
Заказчика фрески Воскресения звали Феодор Метохит: великий логофет, первый человек при императоре Андронике II, один из богатейших людей своего века. Ученик его, тот самый Григора, называл наставника «живой библиотекой»: Метохит был государственным мужем днем и писателем ночью, отдал монастырю Хора свое драгоценное собрание рукописей и хотел, чтобы потомки помнили его не министром, а мыслителем.
Его блестящая карьера оборвалась за один год. В 1328-м внук престарелого императора сверг деда. У него отняли имущество, его отправили в ссылку.
Вернуться домой Феодор смог лишь под конец жизни – нищим монахом, принявшим имя Феолипт, чтобы умереть в стенах обители, которые сам когда-то восстановил из развалин.
Потеряв дом, богатство и власть, отлученный от всего, чем жил, Метохит тревожится в строках своих произведений о том, как бы чернь, разорившая его дворец, не добралась и до Хоры. Удивительно: человек, у которого отняли будущее, под конец жизни боялся только за сохранность фрески над собственной могилой.
Белое на черном
Теперь вернемся к своду монастырского храма. Одежды Спасителя написаны белым цветом. Не привычным красным и синим, а ослепительно белым, тем самым, в котором являлась апостолам слава Преображения. Мандорла за Его спиной предстает как глубокая, черно-синяя бездна, усеянная золотыми звездами, и на фоне этой тьмы белизна одежд слепит так, что глазу становится больно. Плащ Воскресшего отброшен назад, будто подчеркивая стремительность схождения Христа в преисподнюю.
Ведь Он не спустился в ад чинно, Он ворвался туда быстро и решительно, чтобы спасти Свое творения из плена смерти.
Под Его ногами – сорванные с петель створки адских врат, сложенные крестом. А еще ниже, в черноте, разбросаны замки, ключи, гвозди и цепи – весь искореженный, ненужный теперь железный хлам, которым смерть запирала свою добычу. Иконография эта восходит к древнему апокрифу, Евангелию от Никодима, где Господь повелевает поднять вечные врата и медь не выдерживает Его голоса. Художник Хоры показал, что ад здесь – не пещера, а взломанная кладовая, из которой вынесли все ценное, оставив рассыпанный по полу металл.
Странная вещь: мирная эпоха рождает иное искусство. Когда государство стояло твердо, при Юстиниане, мозаики были тяжелыми, торжественными, неподвижными. А когда власть умерла, изображение вдруг сорвалось с места: появились асимметрия, развевающиеся ткани, эта избыточная, не помещающаяся в свод храма духовная энергия. Будто, потеряв земную опору, Церковь перестала держать осанку перед государством и впервые посмотрела навстречу последним временам, туда, где никакая имперская сила уже не будет иметь веса.
Сакральный смысл
Так что же изображено на фреске в Хоре? Жест отчаяния человека, которому не на что больше надеяться на земле, – или высшая сила веры, способной смеяться над смертью, стоя на краю могилы?
Мы не возьмемся ответить на этот вопрос. Может быть, граница между тем и другим тоньше, чем нам хотелось бы. Метохит заказывал художникам тот образ, который будет смотреть на его истлевающий прах. И выбрал для этого не фатумный череп над надгробием, а руку Бога, которая проникает в черную яму смерти и хватает мертвого за запястье.
Радость на этой фреске куплена крушением целого мира и личной катастрофой того, кто за нее заплатил. Это яркий луч света, увиденный со дна безысходности.
Город за стенами монастыря доживал последние десятилетия. Заказчик фрески доживал свои дни в монашеской рясе, поменяв имя и судьбу. А над его головой белая фигура Христа, не разжимая пальцев, вытягивала из тьмы каждого, кто без помощи Спасителя сам подняться уже не мог.
