За чашку кофе в Стамбуле казнили, а в Риме благословляли
В 1654 году патриарх подарил украинскому гетману предмет полувекового спора, который в Турции стоил людям жизни, а на Афоне стал средством для молитвы.
В 1654 году в дорожном дневнике архидиакона Павла Алеппского появилась короткая запись о том, как Патриарх Антиохийский Макарий, проезжая через земли украинского гетмана, приподнес Богдану Хмельницкому среди прочих даров сосуд с кофейными зернами. Гетман, по словам архидиакона, слыл их любителем.
Но ни патриарх, ни гетман, судя по всему, не подозревали, что дарят и принимают предмет полувекового спора, который к тому моменту уже стоил человеческих жизней в Стамбуле и головной боли богословам в Риме.
Напиток, изобретенный для бодрствования
По легенде, первым действие кофе заметил эфиопский пастух: его козы, наевшись красных ягод, всю ночь не могли угомониться. Насколько эта история правдива, судить сложно, так как записана она была лишь в 1671 году, задолго после предполагаемых событий. Куда надежнее задокументирован путь, по которому кофе пришел в христианский мир: через суфийские обители Йемена.
Тамошние мистики заваривали обжаренные зерна, чтобы не засыпать во время ночных многочасовых молитвенных бдений. Они считали, что сон крадет время, отведенное на молитву, а горький отвар крадет сон. Из монашеских келий рецепт перекочевал в Мекку, оттуда в Каир, Дамаск и Алеппо, а к середине XVI века добрался и до Константинополя, где первую кофейню открыли купцы из Алеппо и Дамаска.
Уже в 1511 году в Мекке разгорелся первый скандал. Правитель города Хайр-бек запретил кофейные собрания, выслушав жалобы на шум и вольные разговоры за чашкой. Богословы спорили, не действует ли новый напиток на сознание подобно вину, опьяняя не хуже запрещенного Кораном зелья. Запрет вскоре отменили, но спокойствия это не принесло.
За кофе - на плаху
Столетие спустя в Стамбуле спор перешел из богословской плоскости в уголовную. В 1633 году султан Мурад IV, напуганный слухами и заговорами, которые множились именно в кофейнях, запретил кофе, табак и вино под страхом смерти. Нарушителей вешали, а некоторых зашивали в мешки из-под кофейных зерен и топили в Босфоре. Шейх-уль-ислам, осмелившийся публично усомниться в правильности запрета, поплатился головой. Кстати, это был редчайший в истории империи случай казни главного богослова страны.
Кофейни закрыли, но уже через несколько лет, при преемнике Мурада, запрет потихоньку отменили, слишком уж многие успели привыкнуть к бодрящему напитку.
Западная Церковь тоже была напугана новым напитком. Легенда, широко ходившая по Европе XVII века, рассказывает, как христианские клирики, узнав о мусульманском происхождении напитка, окрестили его горьким изобретением сатаны и просили папу наложить на него запрет.
Папа (по преданию, это был Климент VIII) будто бы решил сперва отведать спорное зелье сам, прежде чем осуждать его, и, распробовав, заметил: обидно было бы оставить такой прекрасный напиток одним неверным, – и, неожиданно для всех, благословил употребление кофе для христиан.
Насколько эта история достоверна, историки спорят до сих пор, но факт ее широкой известности показывает: тревога в обществе была реальной, даже если байка о папской пробе – позднейшая дописка.
Устав, в котором не нашлось места для кофе
Восточным христианам в этом смысле было труднее, чем католикам: у них не было папы, способного одним решением снять спорный вопрос. Византийский устав поста, отшлифованный столетиями, делил всю еду на строгие категории: мясное, молочное, рыбное, растительное масло, вино. У каждой категории – свои дни дозволения и запрета.
Обжаренное и смолотое зерно, завариваемое кипятком, попросту не значилось ни в одном списке. Это была не еда и не питие в привычном смысле – нечто третье, для чего в церковном лексиконе не нашлось готового слова.
Осложняло дело и то, как именно этот напиток подавали. По османскому обычаю, кофе почти всегда варили с сахаром – товаром самим по себе недешевым и в аскетической литературе издавна связанным с грехом лакомства. Черный и несладкий отвар еще можно было при желании счесть подобием травяного настоя – горьким, но безобидным питьем вроде воды. Подслащенный же кофе куда труднее было отличить от десерта, а десерты в дни строгого поста запрещались однозначно.
Именно купцы – православные греки, арабы, сирийцы, десятилетиями возившие товар между Алеппо, Стамбулом и придунайскими княжествами, – первыми оказались в эпицентре этой дилеммы. Тот же архидиакон Павел Алеппский, чей отец вез кофе в дар украинскому гетману, происходил как раз из купеческой и клерикальной среды, а Алеппо считался одной из кофейных столиц.
Торговое дело регулярно сталкивало таких людей с новым напитком: нужно было пробовать товар, угощать партнеров, обсуждать сделки за чашкой в кофейнях, которые то запрещал, то снова разрешал переменчивый султан.
При этом торговцы, как и монахи, соблюдали Великий пост, и вопрос был для них не отвлеченным: можно ли, не согрешив, выпить чашку кофе с сахаром в Страстную седмицу с партнером-мусульманином, который поста не признает вовсе?
Ответ монашества
Официального соборного постановления Православной Церкви по кофейному вопросу не было. В отличие от Стамбула, здесь обошлось без казней и папских дегустаций. Спор решился на практике. Черный несладкий кофе постепенно утвердился в статусе питья, допустимого наравне с водой и травяными взварами. Подслащенный кофе, тем более с молоком, остался напитком вне поста – вместе с медом и прочими лакомствами.
Показательным стало отношение к кофе на Святой Горе Афон – месте, где к любому новшеству всегда относятся с наибольшей осторожностью. Сегодня афонитам разрешается выпить чашку кофе перед всенощным бдением. По сути, это имеет под собой то же основание, что и у йеменских мистиков, которые впервые заварили обжаренные зерна много веков назад, чтобы не заснуть во время долгой молитвы.
Спор, начавшийся с тревоги перед непонятным чужеземным напитком, завершился тем, что Церковь приняла кофе в обиход как средство для бодрствования во время богослужений.
Она не спешила ни проклинать это новшество, ни благословлять его с ходу. Она дала себе время – столетие с лишним, – чтобы отличить то, что помогает молитве, от того, что служит одному лишь наслаждению.
